Изредка приезжавшие к нам воронежские знакомые моих родителей

Душа старинного города. Елец (Тамара Залесская) / Проза.ру

Я знала, что Москву надо любить: она прекрасна и дорога нам всем «по университет, где я училась, знаменитые театры, знакомые улицы. . Конечно, если бы родители хоть изредка водили нас в лес, грибов мы Когда моим родителям окончательно надоели шум и пыль нашей. Сжалились над нами, написали письма родственникам: кто желает а я обманываю людей – мои родители раскулаченные, и я с ними сидел на село Боево. Это пригород Воронежа, и народ там очень боевой, палец в рот не клади. Изредка ездил в Воронеж, где жили и работали его одинокие сестры. Определи вид,время и возвратность причастий. Изредка приезжавшие к нам воронежские знакомые моих родителей были людьми.

И до этого немало всего было написано, и после. И никакую дату не стану я отмечать. Я и семидесятилетие своё не отмечал. Зачем подводить какие-то итоги? Пусть всё находится в движении. Я, как и прежде,— в пути. Мне ещё многое надо суметь сделать. Всё хорошее бывает один. СМОГ — это я и Губанов. Оба мы — лидеры. Все остальные —. Идея содружества была. Название, аббревиатуру — девиз, пароль, боевой клич, для нашего поколения, да и не только для него, придумал Губанов.

Глава 5 К тебе мое сердце по прежнему просится

Он, с этаким вызовом, расшифровывал аббревиатуру — Самое Молодое Общество Гениев. Я предпочитал говорить — Смелость, Мысль, Образ, Глубина. Пусть из-за нашего СМОГа была искорёжена моя судьба, пусть из-за него было у меня слишком уж много неприятностей и бед, пусть из-за него меня четверть века не издавали на родине.

Да мало ли что ещё бывало! Было — и сплыло. И слава Богу, и ныне жив. Но СМОГ — явление. И оно уже не повторится. Нет и хотя бы отдалённого его подобия. Он — один. СМОГ появиться мог только в середине шестидесятых. И хотя власти, принявшие все возможные меры для того, чтобы уничтожить его на корню, утверждали, что он разгромлен, и это, видимо, их частично успокаивало, никуда он не делся.

Все мы продолжали жить, работать, общаться. Это ведь и без объяснений понятно. В нашем сражении бывали и победы, и утраты. Некоторых смогистов уже нет на свете. Но и сейчас, покуда живы мы, ныне здравствующие участники этого содружества, несколько человек, седые люди почтенного возраста, сумевшие выжить, состояться, создать нечто серьёзное в русской словесности, СМОГ существует.

Мне столько раз приходилось писать и рассказывать о СМОГе, да и сейчас приходится, что я иногда в сердцах говорю — мол, надоел мне этот СМОГ хуже горькой редьки.

Я всегда был сам по. Любая стадность мне чужда и противна. Содружество наше задумывалось как творческое, избирательное, для считанных участников. А нахлынула в него целая свора всяких оглоедов, и кое-кто из них, работая на соответствующие органы, так и норовил свернуть всё на политические рельсы, из-за чего и начались репрессии. Политикой я сроду не занимался. Хотя среди моих друзей и знакомых были и правозащитники. Но раньше все друг друга знали.

Пришлось многолетнюю череду неприятностей пережить. И то, что меня не печатали,— цветочки. Голову мне после чтений стихов разбивали. У меня семь сотрясений мозга. И я в начале восьмидесятых, после очередного избиения, вообще перестал читать стихи на людях. Растянулось это почти на двадцать лет. Когда у меня, после всех предыдущих трудных лет, образовалась семья, появились дети, надо было нам на что-то жить.

Поначалу соглашался я на любые литературные заработки. В этом качестве, как оказалось, власти я устраивал. Переводил я в восьмидесятых поэзию народов СССР. Ко мне уже стояла очередь национальных авторов, желающих, чтобы их стихи перевёл именно.

Было множество публикаций в периодике. Я уже думал, что так вот и буду годами, десятилетиями, существовать со статусом переводчика, пусть и хорошего, пусть и вынужденно, да всё же признанного властями, что публиковать мои стихи в периодике если и будут, то лишь изредка, да и то с купюрами, с цензорским вмешательством в тексты, что мои собственные сборники стихов, при благополучном стечении обстоятельств, когда-нибудь, в лучшем случае, раз в пять-семь лет, может быть, основательно изуродовав тексты, как это было сплошь и рядом принято тогда, и будут издавать, да и то было это под вопросом.

Я относился к переводам очень серьёзно. И вкладывал в них много. Переводы поэзии — это ведь, как в музыке, переложение с инструмента на инструмент. Надо сохранять дух, а не букву.

Надо, чтобы переведённые стихи жили в русской речи. И чем лучше поэт, который переводит чьи-то стихи, тем лучше и переводы. Но переводы, как верно утверждал Мандельштам, иссушают мозг. Мне надоело улучшать чьи-то тексты своими собственными словами. И вот, по чутью, как всегда у меня бывает, в девяностом году переводить я решительно прекратил. И началась как раз именно тогда, словно подтверждая возможность чудес в нашей стране, пора свободного книгопечатания.

И у меня вышли одна за другой несколько больших книг стихов. И начались некоторые изменения в моей жизни. И вскоре стал я жить в Коктебеле. И сразу же стал интенсивно, очень много работать, совершенно не думая об издании текстов.

Я весь был в своих трудах. А потом, видимо, настало время и для изданий. И в начале нового века начали выходить мои книги. Ну а СМОГ мне и раньше охотно припоминали разные недоброжелатели, да и нынче такое бывает.

Женя тут же ответил, что у него такая же история с Бродским. И добавил, что СМОГ — просто некий довесок ко мне, что я всегда был сам по себе, независимым, самостоятельным. Хорошо, что это он понимает. О СМОГе приходится мне рассказывать и писать потому, что больше никто не знает всего, что было в этот период, так хорошо, как знаю.

И не только ещё живым могиканам богемы это интересно и важно, поскольку они, свидетели прежних событий, хотят, чтобы память об этом осталась, но и подросшим, молодым поколениям.

Вот и приходится мне, поворчав, продолжать своё дело просветителя человечества. Так вот живёшь — и что-нибудь новое о себе иногда узнаёшь. Какой-то злостный псевдокритик в своей статейке написал, что нет у меня другой легенды, кроме СМОГа. Я и сам — давно уже легенда. Куда изредка ни придёшь, везде, прежде всего, слышишь, что я — живая легенда. И это ведь правда.

Когда-то, в молодости, у меня, не издававшегося, неофициального поэта, стихи которого широко расходились только в самиздате, не просто известность, но настоящая слава была такой невероятной, что я, вспоминая об этом, сам себе удивляясь, только вздыхаю да покачиваю седой своей головой. На мои чтения стихов собирались толпы слушателей. Стихи тогда прекрасно воспринимались людьми с голоса. Моё чтение стихов, как утверждают люди, слышавшие это чтение в прежние годы, было настоящим искусством, особым, неповторимым.

И записей моего давнего чтения практически. Магнитофоны тогда были редкостью. Это сейчас техника стала такой, что сделать видеозапись довольно легко. Да только до сих пор нет ни одной большой, ретроспективной записи моего чтения стихов. Так, понемногу, что-то появилось кое-где.

Может быть, кто-нибудь ещё спохватится, сделает большую запись. Если поймёт, что давно пора это сделать. Нынче мне трудно стало читать стихи на моих редких творческих вечерах. Концентрация стихов такова, что я, читая их, особенно давние вещи, мгновенно, до секунды, вспоминаю всё, что было когда-то, что связано с их написанием, и перехватывает дыхание, я волнуюсь, мне приходится продолжать читать на одной воле.

Поэтому нынче я предпочитаю, чтобы стихи мои люди читали с листа. Чтобы находились наедине с моими изданными книгами. А вы себя чьим современником считаете? Изрядное количество людей, а вернее, множество людей, уже несколько поколений,— мои современники. Хлебников, когда его приятели-футуристы спорили, кто из них какой поэт, сказал: Могу я и о себе это сказать.

Думаю, моих стихов хватит для того, чтобы выйти за пределы солнечной системы. Так уж получилось, что написал я много. Значит, было, что сказать. И ещё напишу, даст Бог. Дело ведь не в количестве.

  • Журнальный зал
  • «После смерти дочери бывший зять не даёт нам видеться с внучкой»
  • Душа старинного города. Елец

Мой любимый композитор Бах тоже много музыки написал, до сих пор что-нибудь из его сочинений где-нибудь да находят.

Жизнь моя, в которой всякое бывало, продолжается. И главнейшее в ней — творчество. Он плохо ведёт себя по отношению к прежним друзьям, в том числе и ко мне, в прежнюю эпоху сделавшему для него много доброго. Пусть живёт так, как считает нужным.

Кто и как сейчас увеличивает эту самую отзывчивость? Она или есть у людей, или её нет и в помине. И среда — или она есть, или её. Прежнюю нашу среду, которая действительно была отзывчивой, уже не вернёшь. Многие мои друзья, приятели и знакомые умерли.

Но неофициальная, андеграундная, как теперь выражаются, наша среда — ушла вместе с прежней эпохой. Ныне я один остался — помнящий всё и умеющий сказать об. Вот и пишу свои книги прозы, свою прозу поэта, свободную, ассоциативную, полифоничную, порою ритмическую, тяготеющую к поэзии, своеобразные воспоминания о том, что было когда-то, о людях, которых я. Больше некому это сделать. Мои книги прозы образуют большую серию.

Каждая книга имеет своё название. По известному выражению Чаадаева: Часть книг прозы издана, часть — в работе. Конечно, есть у меня и другая проза — романы, рассказы, эссе, записки.

Всё это не издано. Может быть, дождётся издания. Ждать — значит, жить. Умение ждать давно уже стало у меня искусством. И кое-чего я всё-таки дождался. Никогда я не заботился о том, чтобы пристраивать свои писания. Срабатывает прежняя наша этика: Всё с изданиями получалось у меня как-то само собою.

Calaméo - Глава 5 К тебе мое сердце по прежнему просится

Все мои издания книг — случайны. Может быть, это надо было выстрадать. Возможно, я это заслужил. В начале нового века начали выходить мои книги в разных издательствах. Большие тома, по восемьсот страниц. Три тома стихов, пять томов прозы. В этом собрании нет и половины написанного мною более чем за полвека работы.

Но оно даёт достаточное представление о моих писаниях. И человек он отзывчивый. Есть и другие понимающие, отзывчивые люди — издатели, способствующие выходу моих книг, редакторы, публикующие мои вещи в периодике, в бумажных и в интернетовских журналах и альманахах. Есть люди, написавшие о моих стихах и прозе различные тексты-высказывания, а также серьёзные статьи, рецензии и эссе. Есть люди разного возраста, понимающие и любящие мои стихи и прозу, по своим человеческим достоинствам дорогие для.

Всем этим современникам я признателен — за их внимание ко мне и к моим писаниям. Сам я, в меру своих сил и возможностей, на протяжении многих лет делаю в периодических изданиях публикации текстов своих друзей и соратников по нашему отечественному андеграунду, пишу предисловия и послесловия к их книгам, стараюсь помогать некоторым достойным авторам из молодых поколений. Значит, отзывчивая среда существует и. Но то же самое можно сказать о любом творчестве, не так ли? На протяжении половины столетия самые разные люди, и молодые, и пожилые, неоднократно говорили мне об.

Я и сам это знаю. Творчество — должно быть именно. Значит, есть в моих стихах созидательная энергия, есть ощутимое многими притяжение тайны, есть нечто такое, что даёт людям возможность чувствовать себя свободнее и увереннее в жизни, есть и наиважнейшее: Незабвенная Мария Николаевна Изергина говорила в Коктебеле: И ещё она говорила: Она была блестяще образованна и очень умна.

Особенности мышления поэта — практически всё определяют. Русская поэзия — это сама жизнь. В ней, помимо множества прочих компонентов, всегда присутствует радость.

«Мама, вставай! Я твою психику не тревожу»

А это — великая сила. Крылатое горение — не высокопарная фраза, а сущая правда. Настоящее горение — основа настоящего творчества.

И оно должно быть крылатым. Должно уметь летать, быть выше и мирских безобразий, и заурядной повседневности. Обязано — быть на высоте. Супруги поклялись жизнь свою посвятить проповеди Слова Божия. Моя мама была младшей — любимой — дочерью купца Егора Алексеева, человека мягкого, страдающего от взбалмошности своей жены, таки разорившей его перед революцией.

В семье было немирно, и мама моя этим тяготилась. Закончив гимназию и Тихомировские педагогические курсы, она чувствовала себя чужой в этой типично купеческой семье, где правили бал деньги.

Может, еще и потому мама с радостью отдалась работе в христианском кружке. Она вышла из Православия и перешла в баптизм: Мама очень любила папу, и на вопрос, кого бы она предпочла потерять: В году в нашей семье появился первенец, сын Евгений; в голодном — Виктор. Все, связанные с детьми заботы легли на мамины плечи, она скорбела, что из-за этого не может всецело отдаться работе кружка. Я писала раньше, что ради пропитания наша семья — с друзьями-кружковцами — уехала из голодной Москвы в Самару.

Здесь не вся правда. А правда заключается в том, что в те годы провинциальная Самара приобрела заметный вес в студенческом христианском движении.

Случилось это из-за неуспехов в германской войне, согнавших в Самару многих студентов из западных губерний России. Позже сюда эвакуируются столичные университеты и институты, а летом 17го года в Самаре открылось и первое, собственное, высшее учебное заведение — Пединститут. В Самаре же действовал тогда и Комитет старых кружковцев. В общем, кружковская жизнь здесь кипела, и на самарском съезде старых кружковцев было решено выделить и прислать сюда специальных работников для организации кружков и укрепления движения.

Отбирались наиболее опытные труженики и продвинутая учащаяся молодежь из Москвы и Петербурга. Вскоре они приехали, и это действительно был цвет российского студенчества. В году в Самару призывают и Владимира Амбарцумова, чтобы он сменил на посту руководителя самарского кружка Владимира Филимоновича Марцинковского.

Папа сразу же с головой уходит в работу. Неуёмный в своих духовных исканиях, он и в Самаре быстро добивается открытия новых отделений кружка; сам ведет занятия; сам читает лекции, но в то же время организует лекции известных богословов; трудится для открытия детского приюта для сирот в это время в нашей семье появился приемный сын Никита ; организует раздачу Евангелий в больницах и тюрьмах.

Здесь же, в Самаре, папу впервые и арестовали. Случилось это в году, то есть когда Христианское студенческое движение действовало еще совершенно легально, а потому мотивы папиного ареста до конца не ясны. Его привезли в Москву, но, продержав чуть больше месяца, отпустили. Трудно объяснить — но под подписку о невыезде из Москвы?! Мама же продолжала жить в Самаре, изредка навещая папу в Москве, но в году после смерти от скарлатины младшего сына Виктора мама с Евгением и работники-кружковцы окончательно возвращаются в Москву.

К их приезду отец с друзьями ремонтирует старый дом в Кречетниковском переулке. В одной половине живет семья Амбарцумовых, в другой проводятся занятия и собрания кружка.

Примерно в это время организуется Центральный комитет, объединяющий все кружки России, и папу избирают его председателем. Движение набирает силу, ежегодно проводятся съезды представителей городов России, но в году деятельность Движения оказывается под запретом.

Большинство руководителей были готовы подчиниться властям, но папа энергично протестовал: И работа кружка была продолжена нелегально. Продолжались занятия в группах, правда, проводились они конспиративно, на частных квартирах; тайно собирались членские взносы; подпольно созывались даже съезды движения.

Последний съезд прошел летом года в Подмосковье. Я родилась в начале года в том самом доме в Кречетниковском переулке, который папа и его друзья восстановили собственными руками. Кружковцы называли его Кречетники. История его неразрывно связана с кружковским движением Москвы. Каким образом он достался кружковцам, — неясно, но, по-видимому, в первые годы существования московского кружка — годы использовался дом под студенческий уголок, то есть помещения, куда верующие студенты приходили, чтобы отдохнуть, попить чайку, а порой и переночевать.

Позже, вплоть до го года, в Кречетниках размещалось общежитие курсисток-христианок; затем дом использовался кружковцами в их многочисленных мероприятиях: С переездом же кружковцев в Самару кречетники пришли, по-видимому, в упадок. Одна из курсисток вспоминала: Это был типично кружковский дом, в котором всё было общее. Многие кружковцы, поженившись, образовывали христианские семьи и оставались здесь жить, постепенно перенаселяя Кречетники. Я знала многих из тех, кто дожил в этом доме до самого его сноса, но назову только двоих.

Первая — это мамина подруга Мария Ивановна Гертер, но о ней я скажу чуть позже, и вторая- Александра Васильевна Филинова. Кстати, один из этих, отроков, только-только принявший сан священника отец Кирилл, отпевал Александру Васильевну в церкви Илии Обыденного.

Таков был этот дом… Моя же мама Валя сподобилась в этом доме умереть. Умереть скоропостижно, в расцвете молодости и красоты, когда было мне только-то годик и три месяца. Естественно, смерти ее я не помню, но многое знаю по рассказам. Мама была на восьмом месяце беременности, когда все мы отравились ливерной колбасой: Нас с братом удалось откачать, а маму спасти не успели.

Начался паралич, и мама не могла глотать даже воду. За несколько часов до смерти перестало биться сердце ребеночка. Она умирала, ясно осознавая это, и перед самой смертью, прощаясь, сказала папе едва слышным голосом: Но ты не очень скорби обо. Я только прошу тебя, будь для детей не только отцом, но и матерью.

«Мама, вставай! Я твою психику не тревожу» | Православие и мир

Поручаю тебе их — и Женечку, и Лидочку, и Никиту Никита позже нашел свою чувашскую родню и уехал. Но экземпляры этого письма были позже изъяты у кружковцев при арестах. Папа очень любил маму и часто повторял, что не знает, где кончается он и где начинается. Переживая ее смертьпапа, как мне рассказывали его друзья, внешне держался спокойно.

Похороны пришлись на Троицкую субботу, все были в белых платьях и шли с песнопениями. На могиле много говорили о маме, говорил и папа. Позже папа встретил человека, пришедшего к вере, следуя за необыкновенной похоронной процессией. Похороны, а все радостные и поют. О настроении папы в те дни рассказывал и его школьный товарищ Николай Мясоедов: Большой поддержкой ему были: Многие из этих писем сохранились. Нам хоть бы одним глазком посмотреть на нашу Верочку, ведь она же наша девочка, росла на наших глазах, — плачет женщина.

Андрей должен понимать, что лишиться в один миг сразу двух родных людей — это очень тяжело. И с его стороны очень жестоко так с нами поступать. Понимая, что зять настроен категорично, Лидия Полякова вынуждена была обратиться за помощью в суд и подала заявление с просьбой назначить время для свиданий с внучкой.

Суд в декабре вынес решение, что бабушка с дедушкой имеют право два раза в месяц по субботам видеть девочку, а также на время летних каникул могут забрать её на весь июнь к себе домой. Но такое решение суда Андрей проигнорировал. И уж тем более против того, чтобы дочка находилась у них целый месяц. Я не хочу, чтобы Вера вспоминала снова весь ужас, связанный со смертью её матери.

Мужчина рассказал нам, что о смерти бывшей супруги он узнал случайно от знакомых — уже после того, как прошли похороны. Отношения с прежней семьёй были натянутыми, после развода ему только через суд удалось добиться права видеть дочь.

Но я знал, что если я приеду один, то забрать Веру не получится. Поэтому и пришёл с полицией. Дочка живёт с нами хорошо. Вместо того чтобы жаловаться, бывшая тёща для начала мне бы позвонила.

А то первый звонок от неё мне поступил только спустя год после смерти моей бывшей супруги.